Александр Плетнёв

28 мая 2014 г.

Эпоха Драматического театра

Имя Александра Плетнева  широко известно в театральных кругах. Это один из лучших российских театральных деятелей, и то, что Калужский театр известен в России и за рубежом, во многом заслуга главного режиссера театра. Мы привыкли к тому, и уже воспринимаем это как данность, что все талантливые люди рано или поздно покидают город Калугу. Только таких  примеров мало, но есть один, который компенсирует многие потери. Тринадцать лет назад к нам прибыл… РЕЖИССЕР. И пусть критики рассуждают о художественной ценности спектаклей Александра Плетнева. Но калужане получили то, чего так долго ждали от театра – возможности смеяться и плакать, грустить и мечтать, думать и сопереживать. Мы получили эмоции. То, ради чего живем, из-за чего ходим в ТЕАТР. 

                           

Светлая память о нем всегда будет жить в сердцах калужан. Пусть память о нём будет светлой. Приносим соболезнования родным и близким, скорбим вместе с ними.    А мы никогда не забудем человека светлого, деликатного, по-настоящему демократичного и доброго, одарившего нас своей дружбой и яркими театральными впечатлениями. З0 августа в рамках праздника  Дня города во дворике Калужского краеведческого музея прошел вечер памяти главного режиссера Калужского областного драматического театра, заслуженного деятеля искусств России Александра Борисовича Плетнёва.  Не  больше трех месяцев нет с нами этого талантливого, гениального, неординарного человека, но в Калужском драматическом театре  спектакли продолжаю идти, о своем наставнике помнят актеры. Сейчас в репертуаре театра около 8 спектаклей, поставленных режиссером. Их обещают сохранить. А осенью калужан ждет большой вечер памяти Александра Плетнева - ушедшей эпохи в жизни Калужского драматического. Вечер начался с небольшого концерта «Оркестра драмтеатра» также известного как группа «Rodnые&Blizкие». После зрителям была показана народная драма «Лодка», режиссер-постановщик – Александр Плетнев. Премьера спектакля состоялась в июле 2003 года на VII Международном фестивале «Голоса истории» в Вологде. Спектакль получил Главный приз фестиваля.

В тот вечер «Лодка» была показана в нетипичных «декорациях» дворика роскошной усадьбы начала XIX века. Постановку эффектно дополняли крики пролетающих птиц и тени актеров на стенах старинного здания.

Летом 2011 года состоялись гастроли Калужского театра в Италии и Франции. На суд иностранных зрителей были вывезены спектакли в постановке А.Б. Плетнева «Лодка» и «Если любишь – найди».                  Новый 238 -ой театральный сезон  посвящен памяти главного режиссера театра, заслуженного деятеля искусств РФ Александра Борисовича Плетнева (1964-2014). В Калужском областном драматическом театре А.Б. Плетнев проработал 18 лет, с 1996 по 2014 годы, поставил более 30 спектаклей, многие из которых были удостоены дипломов Департамента культуры Калужской области в номинации «Лучшая режиссерская работа .  За  творческую жизнь Александр Борисович  ставил спектакли:   Ивановском областном драматическом театре;
 Владимирском государственном академическом театре; Тульском академическом театре драмы; Ярославском академическом театре драмы им. Ф. Волкова; русском драматическом театре Тирасполя;                              Саратовском академическом театре драмы им. Слонова;  Орловском театре «Свободное пространство» и других.
                                                                                                                        

                                      Постановки:

1994 — «Над пропастью во ржи» Сэлинджера (Театр-студия киноактёра)

1995 — «Холодный дом» Диккенса (Учебный театр ГИТИС)

1995 — «Дюймовочка» Б. В. Заходера (Тверской ТЮЗ)

2003 — «Блэз» («Французский блеф, или Дама под диваном») Клода Манье (Ивановский областной драматический театр)

2004 — «Восемь любящих женщин» Р. Тома (Владимирский академический областной  театр драмы)

2005 — «Безумный день, или Женитьба Фигаро» Бомарше (Приднестровский государственный театр драмы и комедии)

2006 — «Трёхгрошовая опера» Б. Брехта Ярославский театр драмы им. Фёдора Волкова)

2006 — «Кукушкины слёзы» А. К. Толстого (Саратовский академический театр драмы имени И. А. Слонова)

2006 — «Ох, уж эта Анна!» М.Камолетти (Тульский государственный академический театр драмы имени М. Горького)

2007 — «Безымянная звезда» М. Себастьян (Саратовский академический театр драмы имени Слонова)

2008 — «Лучшие дни нашей жизни» У. Сарояна (Саратовский академический театр драмы имени Слонова)

2009 — «Вечера на хуторе близ Диканьки» Н. В. Гоголя (Орловский государственный театр для детей и молодежи «Свободное пространство»)

2010 — «Дон Кихот» Е. Л. Шварца (Владимирский академический областной  театр драмы)

           Калужский драматический театр

           1995 — «Игроки» Н. В. Гоголя (спектакль отмечен премией Департамента            культуры и искусства «Лучшая режиссерская работа»;.  Диплом фестиваля            «Славянские театральные встречи в Брянске»)

         1997 — «Дом, где разбиваются сердца» Бернарда Шоу

1997 — «Мечта морского волка» («По зелёным холмам океана») С. Г. Козлова

1998 — «Село Степанчиково» Ф. М. Достоевского (премия Департамента культуры «Лучшая режиссёрская работа»)

            1998 — «Виндзорские насмешницы» Шекспира (премия                                               Департамента  культуры «Лучшая режиссерская работа»;                                          Диплом фестиваля «Славянские театральные встречи» в                                           Брянске)

          1999 — «Гости съезжались на дачу» А. С. Пушкина

          1999 — «Зойкина квартира» М. А. Булгакова

          2000 — «Горячее сердце» А. Н. Островского (премия Департамента                           культуры «Лучшая режиссёрская работа»)

          2000 — «Неаполь — город миллионеров» Э. Де Филиппо (премия                                  Департамента культуры «Лучшая режиссёрская работа»)

          2001 — «Жестокие игры» А. Н. Арбузова

          2001 — «Правда, хорошо, а счастье лучше» А. Н. Островского

          2001 — «Бременские музыканты» Л. Клеца, И. Кумицкого

          2002 — «Три сестры» А. П. Чехова

          2003 — «Лодка» (Народная драма)

          2003 — «Золотой чай» С. Г. Козлова

          2003 — «Если любишь, — найди» Татьяна Борисова, Александр                               Плетнёв

          2004 — «Герой» Д.Синг

          2004 — «Безумный день, или Женитьба Фигаро» Бомарше

          2005 — «Лес» А. Н. Островского

          2005 — «Завтра была война» Бориса Васильева

          2006 — «Трёхгрошовый спектакль» по Б. Брехтуну

          2006 — «Ревизор» Н. В. Гоголь

          2007 — «Двенадцатая ночь, или Что угодно» Шекспира

          2007 — «Волки и овцы» А. Н. Островского

          2008 — «Цветок кактуса» Эйб Берроуз (англ.) русск.

         2009 — «Дом восходящего солнца» по произведениям Александра                                  Вампилова,  Гарика Сукачева и Ивана Охлобыстина.

          2009 — «Похождения Шипова» Б. Окуджавы

          2010 — «Плоды просвещения» Л. Н. Толстого

          2011 – «Сирано де Бержерак» Э. Ростана

          2011 – «Приключения бременских музыкантов» В. Ливанова и                                       Ю. Энтина

          2012 – «Брат Чичиков» Н. Садур

         2012 «Дон Кихот» Е.Шварца

          2013 – «Попытка полета» Й. Радичкова

         Творческий почерк Александра Плетнева с трудом поддается
          конкретным определениям: он непредсказуем и неутомим в                                        фантазиях,  ассоциациях, юморе, метафорах, парадоксально                                         сочетая в своей режиссёрской палитре насмешливую                                                    отстранённость с пронзительной                                                                                        исповедальностью.                                                                                                                            
Последнее интервью

 

-Александр Борисович, фраза «Весь мир – театр» близка вашему мироощущению?                

-Мне всегда эта фраза казалась слишком экзотичной, чтобы в ней был какой-то реальный смысл. Это как у Островского в «Лесе» Несчастливцев говорит Счастливцеву: «Аркадий, не говори красиво»… Другое дело, что дословный перевод этой шекспировской фразы звучит так: «Весь мир ломает комедию». Это более похоже на правду.

– А в каком жанре протекает ваша жизнь?

– Я очень люблю жанр, который сам придумал, – «мягкий абсурд». Когда меня просят объяснить его смысл, я впадаю в ступор – объяснить абсурд невозможно. Его можно ощущать, чувствовать, считывать… Мне кажется, что жанр моей жизни постоянно меняется. Единственное, чего у меня в жизни не было – так это романтических пьес в чистом виде. В «расстановкам» варианте – когда все возвышенно и стерильно.

– Но если жизнь абсурдна, значит, все в ней бессмысленно.… Разве нет?

– Жизнь не бессмысленна, это точно. Жизнь абсурдна до любви. Как только все накрывается любовью, абсурд превращается в гармонию. Любовь – это же огромное все – и испытание, и ответственность.… И как ты через это пройдешь – зависит только от тебя. Жизнь ведь только для этого и дается, не я это придумал.

              – Как вы думаете, почему людям вашей профессии с любовью как раз                                   очень    сложно? Да и вообще – в жизни сложно…

Да, часто не складывается… Я думаю, что мы все – режиссеры, артисты – очень здорово деформированы своей публичностью. Мы больше отстроены на то, чтобы принимать любовь, нежели отдавать и чем-то жертвовать. Люди, отягощенные «недугом творчества», и я в том числе, гораздо эгоистичнее, чем люди других профессий. Многие режиссеры не выдерживают искушения властью – над зрительным залом, над артистами.… Многие начинают ошибочно воспринимать режиссуру, как некое демиургическое действо – я создатель, я лучше всех знаю, как надо. Но как пел Галич: «Бойтесь человека, который скажет: я знаю, как надо». А режиссеру перейти эту грань очень легко – ты должен производить впечатление человека, убежденного и уверенного в том, что ты делаешь в данный момент. Актер должен чувствовать, что ты это знаешь. И вдруг, спектакль получился. И вдруг, получилось пять спектаклей подряд! И ты начинаешь верить, что ты умнее – умнее зрителей, актеров, чиновников.… И это становится твоей сутью, твоим характером. А этого не может быть! Потому что любой человек имеет свой опыт, ты не можешь ломать его волю и психофизику. Здесь начинаются театральные драмы… Конечно, согласно театральным понятиям, во время репетиции нет человека главнее, чем режиссер. Не потому, что ты на самом деле умнее и совершеннее кого-то, а просто потому, что ты – режиссер. Вот это настоящее испытание властью. Да, не в масштабах страны,… но какая разница? Природа-то та же…

– А вас эта участь, что, миновала?

 – Нет! Просто в других это легче заметить, чем в себе. То, что мы сами о себе думаем, – надо забыть. Наше зеркало – это мнение о нас окружающих нас людей. И оно мне не очень льстит, если честно. Сознавать это сложно – как любой человек, я очень лелею в себе самого себя.… Но в последние годы я очень многих людей потерял из тех, которые мне верили и готовы были быть со мной в моей жизни театральной – художники, композиторы – соавторы. Мы были одинаковы по составу крови, но никого из них мне не удалось сберечь, удержать рядом с собой.… На сегодняшний день заменить их некем.

– Похоже, вы в пессимизме нынче.… А есть вещи, которые все-таки радуют, вселяют вдохновение?

– Все мои приоритеты – в сфере музыки, потому что в мире нет ничего более совершенного. В самом плохом спектакле стоит включить «на аплодисменты» хорошую музыку, и зрители похлопают три минуты… Существование таких людей, как Том Вэйтс, Петр Мамонов и Гарик Сукачев, – вот что меня примиряет с действительностью, потому что это колоссальные примеры внутренней свободы. Это красивейшие, как Боги, люди… Их творчество – это полет!

– А у вас были моменты полета в нашем театре?

– Когда мы делали спектакль «Игроки» – два месяца работы мне вспоминаются как непрерывный совместный полет. Никуда не деть из нашей биографии спектакль «Лодка». Это же удивительная история: это был внеплановый спектакль, и я работал только с теми, кто был готов «зря терять время». Не было же ничего, даже текста! В чем была ценность «Лодки»? Людям, которые выходили на сцену, этот спектакль был важнее и интереснее, чем зрителям и даже режиссеру! Это же бомба, такого почти не бывает в театре! В публичном профессиональном театре актеры выходят на сцену для зрителя. Очень многие спектакли не являются смыслом жизни для актера, к сожалению…

– Но это же проблема режиссера… Актер не выбирает пьесу, не ставит спектакль…

– Что такое театр сегодня? На эту тему я веду диалоги с миром, когда засыпаю: полемизирую с актерами, с директорами, с губернаторами, с публикой! Театр сегодня – это рынок. Потому что рынок сегодня в сознании людей. Театр – как бы он себя ни любил, всего лишь отражение того, что происходит на улице, что происходит с нами. На сцене то, что хочет потреблять зритель. То рынок: на сцене происходит то, что людям хочется видеть.

– А может быть то, что хочет видеть главный режиссер Плетнев? Вот многие вас обвиняют в том, что вы «застряли» в семидесятых…

– Что значит «застрял»? Это было замечательное время, и я все больше в этом убеждаюсь – оно меня во многом сформировало.

– Это же самый застой!

– На самом деле в 70-е годы была достаточно стройная система координат и ценностей. Как ни странно, тогда была возможность честно и открыто делать свой выбор: хочешь делать карьеру – становись секретарем комсомола, вступай в партию и так далее… Ничего плохого. Хочешь быть диссидентом, и при этом испытывать гордость за себя – пожалуйста, иди на кухню и читай самиздатовскую книжку. Все занимают свои ниши, и никто никому не мешает – все в гармонии, что бы нам сейчас ни говорили.

– Что еще на вас повлияло, кроме времени?

– Безусловно, театральное образование. ГИТИС – это уникальное учебное заведение, хотя бы потому, что оно одно – театральной режиссуре учат только там. И, конечно, Москва. В Москве я провел два полноценных очных студенчества – шесть лет педагогического и, соответственно, пять лет ГИТИСА – это, ребята, круто! Москва – это уникальный город, как бы его ни «буржуазии» последние лет двадцать. Все равно это аккумулятор, все равно там концентрируется лучшее. Мощный контекст этого города не может на человека не влиять. Это, конечно, отдельный мир, который тебя вздрючивает – ну, невозможно в Москве жить и спать.

– Как здесь?

– Да.

  – Вам тяжело было после Москвы адаптироваться в «тихой провинции»?

– Это одна из тем, на которые говорить тяжело. Дело вот в чем.… Нет ничего хуже для человека, тем более творческого, чем отсутствие работы. Это страшная вещь. Ты должен иметь возможность выражаться.… После диплома я полгода провел в диком поиске работы: с января по сентябрь я обзвонил все театры страны от Уссурийска до Вологды. Калуга возникла, как счастливая возможность начать работать. Это большая роскошь, за что я городу до сих пор благодарен. Больше десяти лет у меня есть возможность через студентов, через актеров, через сцену, через зрителя – реализовывать себя.… И еще. Если ты по-настоящему уходишь в работу над спектаклем, уходишь в вымышленный мир – то по большому счету без разницы, где этот мир создается. Когда я сделал «Игроков», понял, что зима на улице. А приехал я летом,… Что за стенами театра – неважно. До поры до времени.

– Сейчас уже важно?

– Сейчас – да. Не важно было, когда был запал. Другое дело, что когда ты разрядился, что со мной и произошло – как еще раз зарядиться? Розетки-то нет…

 – В Калуге действительно ничего не происходит?

 – Да. Я долго думал, что я не объективен. Но быстро успокоился, когда стал слышать подобное мнение от людей самых разных профессий и статусов. Значит, есть реальная аура города, общий знаменатель. Это достаточно просто признать, другое дело, как с этим жить. Важно понять для себя то, что ты можешь здесь изменить и не тратить сил на то, что изменить нельзя. Вот и все.

– Вы очень эмоциональный, но вместе с тем, очень закрытый человек…

– Знаешь, у меня есть несколько «травмн и драмн» жизненных… Одна из них связана с первым моим курсом здесь – первым выпуском РАТИ. У нас было все, что нужно для счастья, – вера и любовь друг к другу, дикий кредит доверия, и самое главное – ощущение, что мы вместе можем все.

– А в чем, собственно, драма?

– Слава Богу, это не событийный ряд… Дело в том, что мы, незаметно друг для друга, из людей друг для друга невероятных, превратились в людей друг для друга обыкновенных – вот это и есть драма. Потому что в ощущениях предполагалось совершенно другое.

– Но не бывает же вечной весны…

– Нет… Я как-то прочел у Гротовского замечательную фразу: «Я таков, каков я есть, тогда, когда стою перед теми, кто мне верит и любит меня». Вот тогда я не буду закрыт, вот тогда мне не нужно быть никем, кроме себя самого. Ведь занятие театром, оно с чем сопряжено? Мы с тобой на репетиции через волевое усилие должны друг перед другом эмоционально обнажаться. Это возможно только при невероятном человеческом кредите доверия друг к другу… И у нас с первым курсом этот кредит доверия был! Но на определенном этапе что-то засбоило, мы все подустали… И в результате пришли к тому, к чему приходят все: ну, нормально так, обыкновенно… Может быть, поэтому я не могу позволить себе быть открытым до бесконечности – нет повода.

– Александр Борисович, все-таки в жизни больше случайностей или ее можно выстраивать, как спектакль?

– Я вот шел на интервью и думал: «Не буду это говорить…» Но, с другой стороны, никто не сказал ничего мудрее и лучше фразы: «Делай, что должно, и будь, что будет». Более емкой и безукоризненной жизненной установки я не знаю. То, что будет все не так, как ты это себе представляешь, – это точно. Но это не означает, что тебе не нужно делать что-то для того, чтобы было так, как ты хочешь. Это как у Мэкки – Ножа в «Трехгрошовой»: четкое знание своего конца не должно лишать меня воли делать все, чтобы конец был другой. Понимаешь? Между этими двумя позициями и проходит жизнь человека.

– С возрастом какие перемены происходят с вами?

– Не знаю… Я в одном убежден – хорошее для разных периодов – разное. Что хорошо в девятнадцать, плохо в сорок пять. Вроде как желательно, чтобы мы все, рано или поздно, приходили к спокойствию души… Я тоже в последние годы стал думать об этом – чтобы меньше страстей, нервов, чтобы все – слава Богу… Года два назад у меня была встреча с Гариком Сукачевым. Я приехал в клуб «16 тонн», он сидит с пивом – мы очень легко и просто поговорили. А со мной поехал Димка Иванов и, пользуясь случаем, показывает Гарику православный журнал «Фома». На что Гарик говорит: «Несите его к Ваньке Охлобыстину, а я человек страстей – ничего не могу с собой поделать!» Это было так сказано …гадство, обаятельно и заразительно! Я увидел страстного, мятущегося, разорванного напрочь, но счастливого человека!

– Совпадает с вашим ощущением жизни?

– Совпадает, но у меня мощи не хватает. Разный масштаб! Я просто понял, что не успокаиваться – это возможно и для кого-то правильно! Можно бросать пить-курить, перейти на зеленый чай… Но почему-то мы, люди за сорок, очень часто шлем друг другу такие поздравления: «Санчик, ни фига, вот как пил, так и пей! Желаем тебе неразборчивости в связях и т.д. и т.п.» В этом есть какой-то драйв! Понятно, что пить и курить – плохо. Но неизвестно, что еще вместе с этими «плохими привычками» ты можешь сам от себя потерять… Так что пока покой я отсрочил…

– Женщины у вас как проходят, по разряду «плохих привычек»?

– Ну нет! С годами я все больше и больше убеждаюсь, что ничего более удивительного и чудесного, чем женщина, Бог не сотворил. Женщина нам в жизни дает возможность обрести себя. Пока мужчина не нашел свою женщину, он себя не нашел.

– А вы нашли свою ЖЕНЩИНУ?

– Чудовищная вещь со мной происходит и совершенно зря… Как только я стал подходить к этому поиску осознанно, ну скажем, как Подколесин – присматриваться к родителям, ко всему жизненному укладу, стал прогнозировать ситуацию – сразу какая-то фигня началась. Все разрушается от продуманности, нельзя так. Вернее можно, но не у меня. Я не знаю «как надо». У меня нет недостатка в общении и в каких-то встречах. Другое дело, что чрезмерная разборчивость заканчивается вакуумом определенным. Ну и чего перебирал? Как только встречаю хорошую женщину, сразу залезает сволочная мысль: эта-то ХОРОШАЯ, но НАСТОЯЩАЯ то где-то потом! И все – конец! Но, как сказала одна уже не юная и бурно пожившая женщина, «Счастье впереди!»

– Так счастье впереди?

– Конечно. Другое дело, что есть и сомнения в этом! Без всяких сентиментальностей – никто не знает свой конец. Любое ощущение счастья или несчастья может завершиться завтра же…

– Получается, вы не думаете, что будет завтра или через 10 лет?

– Думаю, а как же!

– И какая картинка рисуется?

 – Когда-то актриса нашего театра Галя Стадникова сказала, что идеальный театр – это когда работаешь, с кем хочешь. Вот в моем воображаемом театре нет таких, с кем я «не хочу». Это наивная, но очень точная формула.

– Для жизни тоже актуальная…

– Да, но мы сейчас о театре. Так вот, я бы хотел, чтобы у меня был маленький театрик, чтобы там работали очень талантливые люди, чтобы они очень любили друг друга. Чтобы нас знали во всем мире, чтобы у каждого из нас были роскошные дома, машины, семьи.… Чтобы в этом нашем круглом счастье не было ни одной царапины – как у меня в детстве. И чтобы это наше счастье рождало на сцене безусловное счастье, которое осчастливило бы зрителей. И чтобы других таких же счастливых театров больше не было – это очень важно для тщеславия. И чтобы все удивлялись – как у них так получается?

– Вас послушать – девяносто процентов вашей жизни «завязано» на театре. Это же не хорошо?

– Я согласен, что это не хорошо, другое дело, что на сегодняшний день я не вижу альтернативных долевых пересмотров. В чью пользу я высвобожу, допустим, сорок процентов?

Уходящий год ознаменовался для главрежа Калужской облдрамы серьезным официальным признанием.

 Поздравляем! Президентским указом звание заслуженного деятеля искусств Российской Федерации 30  ноября присвоено 47летнему главному режиссеру Калужского драматического театра Александру Плетневу.

 Новый статус его величества режиссера

 — Александр Борисович, это  же ваше первое звание? Для вас оно что-то значит?

 — В театре, как в  армии, служат, а  не  работают. А  значит, есть должности, которые предполагают определенные звания. Таким театром, как Калужский драматический, вообще должны руководить народные, то  есть генералы. Мы  же с  Александром Анатольевичем Кривовичевым пока только полковники  — заслуженные. А  если совсем серьезно, то  я  не  ожидал от  себя подобных эмоций. Это на  самом деле чрезвычайно приятно осознавать, что тебя оценили. Первое, что я  испытал, — чувство огромной благодарности всем людям, которые обозначили мой, я  считаю, счастливый профессиональный путь. Мне очень повезло, когда 15  лет назад мне, совсем молодому, совершенно неопытному, дали кредит доверия, позволив ставить то, что хочу, а  затем еще и  назначили главным режиссером. Это дорогого стоит! И  это стало безумно серьезным испытанием. Я  до  сих пор этот кредит отдаю. Но  теперь все будет еще сложнее. С  одной стороны, звание дает определенный статус и  привилегии. Допустим, ставить спектакли в  лучших театрах страны будет проще. С  другой  — я  должен соответствовать этому высокому званию, а  значит, еще больше предъявлять требований к  самому себе.

 Готов идти на  компромиссы, чтобы привлечь зрителя

 — Насколько вы амбициозны?

 — Признание, как и  для любого человека, мне не безразлично.  Да! Я  амбициозен, люблю почет и  уважение. Более того. Хочу, чтобы зал был обязательно полон, и  поэтому готов идти на  разумные компромиссы ради того, чтобы привлечь публику. Вся моя работа в  театре  — это хождение по  грани и  постоянный поиск компромиссов. Но  я  полагаю, что у  нас критерием оценки остается мнение зрителя. Можно быть сколько угодно умным, замороченным экспериментатором или оставаться стойким приверженцем классических традиций, но, если зрителю скучно и  неинтересно  — грош цена тебе как художнику. В  театре  — так. Потому что театр живет здесь и  сейчас. Наша главная задача: быть нужными публике.

 «Мне обязательно нужен аншлаг»

 — Выпускники двух калужских курсов Гиттиса, которыми вы руководили, прекрасно вписались в  труппу и  стали по-настоящему любимы калужанами…

 — Возможно, теперь это так. Но  давалось все тяжело. Большинство своих спектаклей я  ставил именно с  молодыми актерами. Только Кузнецов и  Лунин вписывались в  мои проекты. А  другие уважаемые и  талантливые актеры простаивали. И  мне было от  этого очень больно и  некомфортно.

 — Как выбираете очередную пьесу для постановки? Думаете  ли о  том, что спектакль должен стать аншлаговым?

 — Когда приступаешь к  новой постановке, всегда есть риск, что она не  понравится и  станет провальной. И  риск вовсе не  в  том, что разразится скандал или публика будет плеваться, просто не  будет кассы. А  мне обязательно нужен аншлаг  — как утверждение того, что мы интересны и  нужны.

 — Чем живет теперь уже заслуженный деятель искусств Александр Плетнев?

 — Мечтаю поставить «Сонечку» Людмилы Улицкой. А  в  настоящее время вместе с  художником-постановщиком Сергеем Рябининым уже приступили к  постановке пьесы Нины Садур «Брат Чичиков» по  мотивам поэмы Николая Гоголя. Садур, как я  думаю, на  сегодняшний день один из  наиболее интересных драматургов. Ее пьесы уникальны. «Чичиков»  — это достаточно вольная переработка гоголевских «Мертвых душ». Эдакие садуровские горестные размышления о  судьбе России, о  ее свихнувшемся настоящем и  непонятном будущем, где Чичиков  — делец, загребающий бешеные деньги в  тяжелый для страны период. Но  финал будет совсем другим  — не  как

 у  автора.

 — А Нина Садур уже в  курсе происходящего? — Да, посвящена, но  про финал я  ей еще не  говорил. Это для нее, да и  для всех остальных станет сюрпризом.

Еще совсем недавно в Калужском Драматическом Театре отметили 50-летие его Главного режиссера Александра Борисовича Плетнева.

 28 мая его не стало. Мы выражаем глубокие соболезнования близким, друзьям и коллегам Александра Борисовича.

 В этом материале его последнее интервью, которое он дал Андрею Гусеву для Журнала Е.

Александр Плетнев: «Надо всегда возвращаться из своих походов» 

50-летие главного режиссера калужского драматического театра заслуженного деятеля искусств РФ Александра Плетнева, недавно отмеченное в Калуге, стало поводом для нашего разговора с юбиляром о его жизни и дальнейших планах.

 Слушая его рассказы, а истории из жизни и о людях, с которыми встречался, он рассказывает замечательно, думаешь, что, если у тебя существует мечта, она обязательно осуществится, было бы желание. Вот ходил молодой учитель физики из подмосковной школы мимо ГИТИСа, представлял себя в стенах театрального института, и даже заходил несколько раз вовнутрь, изображая из себя студента. В результате – студентом стал, а потом и режиссером. Уже 18 лет ставит в Калуге и других театрах страны незаурядные, добротные спектакли. На счету их уже почти столько же, сколько лет жизни.

 Герои многих постановок выходили во время юбилейного вечера на сцену, а в финале составили очень трогательную живую семейно-театральную фотографию. И хотя Плетнев говорит, что самые дорогие спектакли для него в прошлом, наверное, лукавит. Потому что как бы ни было хорошо то, что он уже сделал, будущие работы вполне могут стать еще лучше. Почему-то кажется, что самое главное у него еще впереди. Но как каждый его спектакль становится художественным явлением, такое же уникальное явление – он сам.

 — В театре у нас недавно я «Лодку» восстановил, и на спектакле даже на одну зрительниц раскричался, о чем сейчас очень жалею. Она что-то от кого-то слышала и совершенно искренне начала мне советовать литературу о том, что можно есть – что нельзя, какие физические упражнения делать. Но дело в том, что я давно себя хворым человеком не ощущаю, особенно в окружении жены, дочери, мамы, такой замечательной работы и такого замечательного театра. И такой «Попытки полета», которая все же произошла, — говорит режиссер.

 «Попытка полета» — это и спектакль, поставленный Плетневым недавно, и книга, которую он выпустил к своему юбилею, и та борьба, которую он вел с тяжелым недугом. Кажется, все закончилось хорошо во всех трех случаях.

 — Сейчас модно спрашивать об ощущениях своего возраста – физического и внутреннего. Вы на сколько лет себя ощущаете, Александр Борисович?

 — Физически – дай Бог, чтобы на свой. Самое главное, что я не чувствую себя больным. А внутренне я давно ощущаю себя ребенком: и маму слушаю, и жену слушаюсь, и какая-то внутренняя свобода внутри, когда тебе все можно. Но, в конце концов, от тебя самого зависит, каким себя чувствовать и на сколько ощущать.

 — После своего юбилея вы долго думаете отдыхать?

 — Я часто вспоминаю цитату из Владимира Немировича, что в нашем деле надо постоянно ехать в гору. Остановился – тут же съехал вниз и начинаешь все сначала. Поэтому никаких остановок, всегда в движении. Психологически это очень хорошо: когда ты нагружен, смакуешь, как справишься с работой, то вперед идешь уверенно.

 Так что скоро я еду в усадьбу «Поленово», там, в народном театре буду ставить «Женитьбу» Гоголя, разминать перед премьерой в нашем театре. Она запланирована на март.

 — Почему вы взялись именно за Гоголя?

 — Потому что тема с ним не закончена, надо ее завершить. Я поставил на калужской сцене «Игроков», «Ревизора», «Брата Чичикова» по «Мертвым душам». Осталась «Женитьба». К тому же я и себя хочу проверить, насколько я смогу прочитать ее сценически.

 — Не могу не спросить про музыку и взаимоотношения с ней. Она в ваших спектаклях тоже уже становится одним из главных героев….

 — Меня сейчас пытаются знакомить с музыкой, которую я не слышал. На день рождения одноклассники привезли много сборников такой музыки. Я человек в этом плане подвижный. Когда после пединститута в школу пришел работать, ученики подсадили меня на русский рок, например, на Егора Летова. А вообще я на классическом роке вырос, меня старший брат с ним познакомил. Эта привязанность осталась до сих пор.

 — Вам удалось привлечь внимание к калужскому театру столичных театральных критиков. Они с удовольствием приезжают в Калугу и пишут о спектаклях, признав, что местный театр – это большое явление. Как вам это удалось?

 — Театра в его сегодняшнем виде не было бы без огромной работы и поддержки директора Александра Анатольевича Кривовичева. Человеческие связи практически все основаны на личных отношениях, они либо складываются, либо нет. С Натальей Старосельской, замечательным, серьезным критиком, мы подружились в Вологде, где показывали свою «Лодку». Потом она другие спектакли посмотрела. Мнения у нее всегда были разные, но доверительные отношения сохранялись всегда.

 Еще с одним московским критиком, Настей Ефремовой, мы просто ровесники, и у нас много общего в плане музыки. Она, когда увидела «Двенадцатую ночь» в моей постановке, была в полном восторге. Единственное, что спросила, почему в спектакле нет музыки Creedence (смеется). Многих критиков в театр привозила и Любовь Васильевна Слепова, бывшая у нас завлитом.

 — Я вспомнил, как однажды вы рассказывали, что во время учебы в театральном спекулировали билетами на Таганку и посмотрели заодно все спектакли из ее репертуара, потому что это был ваш любимый театр. Я замечаю, что в ваших спектаклях тоже много от той «таганки» – такой же синтез музыки и слова. Это так?

 — Так и есть. И я отдаю себе в этом отчет. Конечно, я другие спектакли ставлю, но внутренне часто сравниваю.

 Кстати, если о «таганке» говорить, то в Саратове я буду ставить «Старика», это поздний роман Юрия Трифонова. А на «таганке» шел знаменитый в свое время спектакль по его роману «Дом на набережной».

 — На творческом вечере актеры из других театров намекали, что ждут от вас новых работ для них…

 — В Твери, в театре юного зрителя, с которого я начинал свою творческую деятельность, собираюсь поставить «Лес» Островского. А во Владимире «Гамлета». Есть мысль сделать Гамлета актером, который когда-то уехал из своего провинциального театра в столицу, а потом вдруг неожиданно вернулся. Он уже такой столичный, даже европейский. А в театре до сих пор полная махра. Это все построено на том, что актер стал как бы режиссером. И он начинает в этом театре действовать по партитуре Гамлета.

 В этом году наш театр собирается на гастроли в Минск, повезем, в основном, музыкальные спектакли.

 — А что увидят в следующем сезоне калужане?

 — Здесь Торнтон Уайлдер будет меня ждать в следующем сезоне. Буду ставить его замечательную провинциальную историю «Наш городок». Густонаселенная такая пьеса – в городке живут врач, учителя, почтальон, и действие переносится куда хочешь. Надо ей хорошенько проникнуться.

 А еще, как ни странно, «Чук и Гек» Аркадия Гайдара. Интересные мысли есть по этому поводу. Только сначала надо будет вернуться из всех походов.

                                                                      С главным режиссёром калужского драматического театра Александром Плетнёвым мы встретились за несколько дней до премьеры третьего спектакля, который он ставит в саратовской Драме. На сей раз это «Лучшие дни нашей жизни» по пьесе Уильяма Сарояна. О лучших днях, в общем-то, и говорили— Александр Борисович, вы у нас прижились…         — Я обратил на это внимание. Разные были романы с театрами — более счастливые, менее счастливые, но их хватало максимум на две постановки. А тут третья.… В общем, счастливый роман.                                                                    — Счастливые романы не скучны?                                                                         — Самое печальное, что может произойти в театре, это потеря интереса друг к другу, когда режиссёр становится предсказуемым для актёров, актёры — для режиссёра. Чтобы отношения сохраняли свежесть, надо привносить в них разнообразие, каждый раз ставить разные задачи, ни в коем случае не ходить туда, куда уже ходил. И я так думаю, что третья работа совместно с саратовским театром будет перпендикулярна по отношению к предыдущей, хотя уже предыдущая была принципиально отличной от первой постановки. Иначе пришлось бы заводить роман на стороне.                                                                      — Относительно калужского театра вы-таки завели роман на стороне.         Не ревнуют?                                                                                                     — Завёл. Можно много говорить хорошего о калужских актёрах или обо мне, но всё-таки второй десяток лет я работаю там главным режиссёром. Это как в семье. Нам нужно какое-то новое качество творческих взаимоотношений. Вот я и пошёл налево, чтобы увидеть что-то новое, чтобы они поревновали. Я же саратовские спектакли в Калугу привозил, чтобы актёры видели, что я не просто налево хожу, а вот с каким результатом.                                                                      — Меня немного огорчило, что мы с вами встречаемся до премьеры. Может что-то революционное произойти со спектаклем за эти несколько дней?   — Конечно, может. Раньше считалось, что спектакль должен быть сначала придуман режиссёром, потом нужно с этим замыслом прийти к актёрам и собрать спектакль по уже существующим алгоритмам, чертежам.  Всё это утопия. Потому что как только ты вступаешь в общение с живым человеком, твой замысел неизбежно начинает корректироваться. В лучшую или худшую сторону, это уже как бог даст. Как гениально сказал Питер Брук, замысел окончательно определяется и формулируется только в последнюю репетицию.  Я выхожу к актёрам лишь с предчувствием замысла, но в этом-то и состоит суть, счастье и несчастье репетиционного процесса. Хотелось бы, чтобы репетиция была актом совместного творчества, и в этом смысле мне саратовские актёры нравятся. Вот признаюсь, мы ещё не собрали финал. Последних пятнадцати минут, которые должны вобрать в себя энергию предыдущих восьмидесяти страниц действа, ещё нет. Финал — очень сложная вещь, его нельзя сразу собрать, он должен бах — и появился.                                                   — Собрать финал или спектакль — это как?    — Работа над спектаклем начинается с разбора. Прекрасное слово. Мы пьесу разбираем буквально: надо же понять, кто кому дядя, сын, любовница, что вообще происходит и каковы мотивы поступков. Но в то же самое время разобрать — значит рассыпать на буквы, слова, запятые, на атомы... Теперь надо забыть, что она была кем-то написана, и собрать её так, будто ты сам её написал, будто ты сам демиург, сам бог этого маленького мира. Собрать спектакль — значит сделать так, чтобы актёры текст, роль телом чувствовали. Потому что актёр — это тот самый человек, для которого знать — значит сделать. Актёр на сцене телом думает, а головой пусть думает зритель.                                                                                       — Пьеса Сарояна называется «Time of your life» (дословно «Время вашей жизни»). Почему вы выделили «Лучшие дни…»?                                                  — В английском языке нет твоего-вашего. Это обращение не к конкретному человеку. Thе timе — не физическое время жизни, а наш путь, наши дни. А лучшие — так предложила завлит саратовской Драмы Ольга Харитонова. Это название очень сарояновское, вся философия которого в том, что любое мгновение нашей жизни — лучшее. Персонажи Сарояна — это люди, которые не вписались и уже не впишутся никогда в условности нормального мира. Место действия спектакля — пивной зал. Это место (я сам провёл значительную часть жизни в пивных залах), куда приходят разные люди, у которых с точки зрения нормы — проблемы. Вряд ли они сейчас переживают лучшие дни. Но Сароян уверен: лучшие. Как Блок писал: «Сотри случайные черты, и ты увидишь: мир прекрасен». Всегда. У каждого, у любого.                                                                   А когда у человека большая потеря, трагедия, это тоже лучшие дни? Или в тот момент человек не живёт?                                                                                — Кстати, о том, когда человек может считаться мёртвым, физически оставаясь живым организмом, говорит один из персонажей пьесы. И для этого вовсе не обязательно впадать в полосу трагедий. Вся беда в том, что мы перестаём быть живыми людьми по доброй воле.Мне, например, ужасно не нравятся театральные праздники, когда на сцене — правительство области, мэр города, коллективы песни поют, всё в цветах. В общем, тотальное признание в любви. И я, чтобы не дай бог не оказаться в центре, последние лет шесть исчезаю на свой день рождения из города, вырубаю средства связи и еду в лес или деревню. Хотя начались эти исчезновения из-за пижонства, кокетства, режиссёристости.… А потом мне понравилось. Ты делаешь шаг в сторону. А твоя жизнь идёт — там, где у тебя должность, дом, друзья, знакомые, женщины или их отсутствие.… И ты туда вернёшься. Но сейчас ты стоишь и смотришь. На эту жизнь, на себя. Это же проблема всех: сколько бы мы в зеркало ни смотрелись, но посмотреть на себя со стороны нам не дано. Мы можем судить о себе только через отношение окружающих нас людей. Но мы и им не верим: нам кажется, что они ошибаются, а мы — зашибись.                                                                                                          В результате этих скачков в сторону вы что-то поняли о себе?— Не скажу, что всё, но многое. Понял, что страдаю старыми, как мир болезнями, присущими публичным профессиям. Тщеславием, например. Понял, что вокруг много суеты. Такие скачки помогают если не избавиться от глупостей, то делать их меньше.                                                                                                                     — Возвращаясь к спектаклю, счастье в представлении ваших героев — оно какое?— Когда мы говорим слово «счастье» или, не дай бог, «любовь», мы имеем дело с архифундаментальными, вечными понятиями. Как я могу прикрываться персонажами спектакля? Это просто вопрос, на который я должен ответить. А герои мои — люди, которые всё потеряли — на этот счёт не парятся. Они просто живут. Счастье очень сложно ощутить в полной мере, когда ты им владеешь. Если, конечно, ты не олимпийский чемпион, не стоишь на пьедестале, когда весь мир на тебя смотрит. А в жизни, как только мы чего-то необратимо лишаемся, понимаем: вот же оно у меня было, счастье.Мне кажется, полнота жизни, проживаемой человеком, зависит от того, насколько условно или, безусловно, он себя ведёт. Исходя из этой логики президент — самый несвободный человек. Он должен следовать конкретным алгоритмам, которые определяют: с кем, сколько, о чём, какими словами.… А человек, который стоит и пьёт пиво в силу определённой свободы, необязательности, безусловности существования, живёт полнее. Но тут мы подходим к вопросу, чего же мы в жизни хотим. А мы хотим сидеть на двух стульях. В физике есть термин, в который можно даже не вникать: принцип соответствия. Грубо говоря, слово должно соответствовать содержанию, сущности. Легко жить, когда белое — белое, чёрное — чёрное, король — голый. Нет, мы тотально будем говорить: король не голый. Вот она, степень несвободы.                                                          — Актёры за свободой идут на сцену?                                                                      — Им кажется, что они идут за блеском, славой. На самом деле идут за своеобразной терапией. На сцене же — всё бутафория, ничего настоящего. Кроме… внутренней жизни. Ну, вы подумайте, кто актёр дома — со своей мизерной зарплатой, неудавшейся личной жизнью, съёмками в рекламе? А на сцене у него абсолютная полнота жизни. По остроте переживаний, по количеству событий. Это зрители сидят в зале и понимают, что они в театре (они же не сумасшедшие), что был звонок, что плохо слышно.… А актёр в это время живёт. Но если вдруг на какое-то мгновение — на две минуты — у зрителя отключается его физическое «я», он перестаёт контролировать процесс и живёт эти две минуты временем условным, значит, театр состоялся. Вот такая профессия.   — А профессия-то должна была быть педагога. Вы же окончили московский педагогический институт? — Да. И четыре года преподавал физику в школе. И вы знаете, школьные воспитанники — это те обретения в жизни, которые остаются с тобой навсегда. Я был неплохой учитель, но помимо этого мы ставили спектакли, снимали кино, много ездили. Однажды в весенние каникулы я их в Саратов привёз. Родители всё спрашивали: Александр Борисович, зачем вы их туда везёте, почему не Волгоград, Петербург? Я говорю: ну, Саратов… там Волга, мост.… В общем, чудил как мог. Привёз детей, мы жили в какой-то школе, на матах, я их по Кирова водил, в кинотеатр «Пионер»… А они же дети, им всё нравилось. Если бы учителя не были такими идиотами, они бы поняли, что школа — уникальное место по одной и очень простой причине: редко какой вид твоей деятельности может так быстро и ощутимо приводить к результату. Я внутри себя знаю: школа — место, куда я могу вернуться в любой момент. И не только как к хлебу, а как к некому смыслу жизни. С актёрами иначе. У актёра на всю жизнь остаётся связь с мастером — человеком, который его в профессию привёл. А режиссёры меняются. Актёр легко перестраивается. И не помнит стопроцентно, кто и зачем ему дал. В силу публичности профессии у него ощущение, что он всего добился сам. И это правильно. Моя задача — создать условия абсолютного доверия между нами, чтобы актёр раскрылся так, как он в жизни не раскрывался. И думал: всё, что происходит с ролью, он сделал сам. Не надо его в этом разубеждать. Всё равно  — Если всё так хорошо складывалось в школе, как тогда появился ГИТИС?  — ГИТИС возник как некий недостижимый мир, где живут какие-то другие, подобные богам люди, у которых всё прекрасно. Я пока учился в институте, практически из театра не вылезал. Наверное, был самым фанатичным зрителем. Я не мог себе представить, что в театр можно ходить с девушкой или с компанией. А по ночам пробирался к ГИТИСу и смотрел, как окна горят. Издали, даже скверик не мог перейти. Я же понимал, что сам-то не бог. А потом была очень смешная история, когда я через несколько лет записался на подготовительные курсы в ГИТИС. Нас пригласили на общий сбор. Я поднимаюсь на третий этаж, захожу в аудиторию, сажусь, откидываюсь. В общем, демонстрирую все защитные реакции, которые только можно. А сам в шоке, потому что вокруг: мастерская Фоменко, мастерская Гончарова.… И за дверью, у Гончарова — народного артиста, завкафедрой режиссуры ГИТИСа! — идёт мастерство. И вдруг дверь открывается, выскакивает совершенно безумная, при этом очень красивая девушка Аня Ардова (замечательная актриса, сейчас она работает в театре Маяковского), видит меня, подбегает и кричит: «Чего вы тут делаете?». «Да вот, — говорю, — на режиссуру поступаю». Она опять кричит: «Так вы режиссёр? Понимаете, там Гончаров, он меня замучил, нужно сделать этюд, а я не знаю, как. Быстро скажите, что мне делать!» Я говорю: мол, надо, наверное, так. Она меня расцеловала и умчалась .                                              — И вы поняли, кто здесь бог…                                                                                 — Ну, что-то вроде того. Я подумал: всё нормально, я могу входить в любую дверь, спокойно здороваться. Аня, сама того не ведая, сняла с меня большой зажим. Я понял: жизнь меняется.                                                                                   — А вот лучшие дни жизни Александра Плетнёва каковы?                               — Есть понятие, о котором мы с вами не говорили. Любовь. Мы говорили о жизни, а ведь бессмысленно о жизни говорить, не вспоминая о любви.      — Вы так осторожно сказали про любовь в начале нашего разговора, что я подумала, что у вас на это слово табу.… Слишком часто произносили?       — В какой-то момент жизни я действительно наложил мораторий на это слово. Потому что оно оказалось в моём исполнении выхолощенным и бессмысленным. Лучше всего о любви сказал Гришковец в спектакле «Одновременно»: «Это такое чувство,… которое на родном языке произносить ужасно трудно. Такое слово, которое если произнесёшь, то обязательно поперхнёшься или закашляешься…» Но лучшие дни, конечно, там, где это слово. У Бунина есть рассказ «Солнечный удар». Вот я очень хочу, чтобы подобный солнечный удар со мной хотя бы ещё один раз в жизни случился.                                                                                              — А сколько уже ударяло?   — Да чтобы совсем сильно — немного. Всё больше чисто режиссёрские, джентльменские замашки. Но они поднадоели. Вот что я вам скажу, и это будет правильно. Самый главный закон сцены — партнёрство. И как писал всё тот же Брук, действие — это всегда «ты», никогда «я». То есть действие должно всегда быть направлено на партнёра, никогда на себя. К сожалению, в любви мы это очень поздно понимаем.                                      — Наверное, потому что в большинстве своём мы не актёры, а так хочется быть главным героем — пусть всего лишь своей жизни.                                            — Вот поэтому все мы и идиоты на определённом возрастном этапе.                    — Так вы делали так, что не вы, а она — главная героиня.                            — Нет! Вот теперь жду. Потому что в жизни есть что-то поважнее, чем театр, даже для тех, кто проводит в нём 24 часа в стуки. Всё равно самое главное — осенний лес и чтобы было с кем в нём. 

 Биография Плетнева Александра Борисовича

Родился в  городе Саратове 10 января в 1964 году в семье физиков. Родители работали у легендарного Сергея Королева в Подлипках под Москвой. Затем в Красноярске-24, где занимались разработкой ракетного топлива. Младенческие годы Александра прошли во многих «почтовых ящиках» Союза, пока семья, наконец, в 1970 году не осела в подмосковном Красноармейске.

Мама Плетнева – большой театрал, В Саратове она была в школьном активе знаменитого театра юного зрителя Юрия Киселева. В те времена это был лучший ТЮЗ страны. Она занималась вместе с маленьким Олегом Табаковым, говорили, что у неё были большие способности.

После окончания школы Александр поступил в Московский педагогический институт имени В.И. Ленина на физический факультет. В столице будущий советский учитель настолько увлекся театром на Таганке, что сумел сделать себе на последний год учебы академический отпуск и весь год практически не вылезал из театров. В 1987 году у Александра Плетнева родилась дочь, и он вынужден был задуматься о дальнейшем существовании её и семьи. Он переезжает в Красноармейск и устраивается учителем в местную среднюю школу. Четыре года он учил школьников физике. И не только. Именно тогда он поставил со своими учениками свой первый спектакль «Улица Данте». В 1986 году окончил физический факультет Московского государственного педагогического института им. В.И. Ленина.

 В 1987-1991 гг. работал учителем физики средней школы г. Красноармейска Московской области.

В 1991 году поступил на режиссерский факультет РАТИ (ГИТИС), мастерская профессора Б. Г. Голубовского.

 В 1996 году поставил дипломный спектакль «Дюймовочка» по сказке Г.Х.Андерсена в Тверском Театре Юного Зрителя. В сентябре того же года начал работать в Калужском государственном драматическом театре в качестве очередного режиссера.

 В 1997 году назначен главным режиссером Калужского государственного драматического театра. Поставил более 30 спектаклей.

 Является участником и лауреатом многих всероссийских и международных театральных фестивалей.

 Руководит двумя курсами актерского факультета РАТИ при Калужском государственном драматическом театре. В Калужском областном драматическом театре Александр Борисович Плетнев проработал 18 лет, с 1996 по 2014 годы, поставил более 30 спектаклей, многие из которых были удостоены дипломов Департамента культуры Калужской области в номинации «Лучшая режиссерская работа сезона». Первый же спектакль, поставленный Плетневым в театре в 1996 году, «Игроки» по пьесе Н.В. Гоголя, получил признание как у зрителей и критики, так и у труппы. Стало ясно, что в театр пришел режиссер с определенным дарованием и своим театральным стилем. Большой интерес вызвали его спектакли: «Село Степанчиково и его обитатели» Ф. Достоевского, «Зойкина квартира» Булгакова, «Виндзорские насмешницы» В. Шекспира,  «Правда – хорошо, а счастье лучше» А Островского и др. В период с 2003 по 2014 годы Александр Борисович поставил спектакли: «Лодка», «Если любишь - найди», «Три сестры» А. Чехова, «Ревизор» Н. Гоголя, «Волки и овцы» А. Островского, «Двенадцатая ночь, или что угодно» В. Шекспира, «Похождения Шипова или старинный водевиль» Б. Окуджавы, «Дом восходящего солнца»  Г. Сукачева, «Плоды просвещения» Толстого.       Последним стал спектакль  "Женитьба"  Николая Гоголя.                            Среди самых престижных фестивальных наград Калужского драматического театра за последние 15 лет можно назвать главные призы VII Международного фестиваля «Голоса истории» в Вологде (спектакль «Лодка», народная драма), VIII Международного фестиваля «Голоса истории» в Вологде (спектакль «Если любишь - найди» Т. Борисовой и А. Плетнева), II Всероссийского фестиваля «Старейшие театры России в Калуге» (спектакль «Завтра была война» по повести Б. Васильева), IV Всероссийского фестиваля «Старейшие театры России в Калуге» (спектакль «Плоды просвещения» по пьесе Л. Толстого), III Международного фестиваля камерных и моноспектаклей «LUDI» в Орле (спектакль «Похождения Шипова, или Старинный водевиль» по повести Б. Окуджавы). И все это - спектакли Александра Борисовича Плетнева, человека, творческая судьба которого оказалась так тесно связана с Калужским драматическим театром.                                  

          Плетнев: ДАЖЕ КОГДА ОТДЫХАЮ - МОИ МЫСЛИ С ТЕАТРОМ

 Последние премьеры Калужской драмы вызвали в среде театралов весьма скептические настроения. Что происходит сегодня с нашим театром? С этим вопросом мы обратились к его главному режиссеру — Александру Плетневу.

           «Наш театр должен быть универсальным»

— Назрел ли в театре творческий кризис? Я такого сказать не могу. Отдельные неудачи – это не кризис. И более того, зрительский успех, как и пресса, не определяют творческую удачу или неудачу. Есть кассовые спектакли, а есть камерные. Но в случае с последней премьерой все мы, от директора до актера, пришли к единому мнению, что нас постигла неудача, и разделить ее должны все в равной степени.  И вот это общее понимание творческой неудачи куда важнее! У культуры как отрасли экономики есть специфическая особенность — объективные критерии качества продукции здесь отсутствуют.

— По какому пути сейчас движется театр?

— Мы давно привыкли сами зарабатывать деньги. Но при этом всегда старались быть не коммерческой площадкой, а универсальной и нести свою художественную идею. И в дальнейшем я буду пытаться сохранять этот подход при формировании репертуарной политики. По-прежнему директор и главный режиссер будут иметь право последнего слова. Но мы решили, что в формировании репертуара нынче должен принимать активное участие худсовет. Формально он у нас не отменялся, но реально в этом процессе не участвовал. Теперь пришла пора. В какой-то мере это можно назвать нашей, пусть небольшой театральной реформой. В Москве театры могут быть разными: одни зарабатывают, другие консервативны, третьи эстетствуют. Нам необходимо быть универсальным театром – это сложнее.

            «Для меня важен только человек»

— Почему зрители идут в театр? Что хотят там увидеть?

— Не знаю о других. О своих ощущениях рассказать могу. Я как зритель прихожу на спектакль для того, чтобы стать очевидцем. Это момент безусловности, то, что Станиславский называл «жизнью человеческого духа». Даже если я знаю исход пьесы, для меня все равно важно, как это именно сейчас происходит, вот в эту именно минуту. Я наблюдаю, как меняется живой человек. Обстоятельства вокруг него выдуманные, а он – живой. В театре же все ненастоящее: декорации – это фанера, костюмы пошиты, пистолет - деревянный, шпага - алюминиевая. Я ничему никогда не поверю в театре, кроме живого человека. Только он безусловен. Другое дело: добиться этого адски трудно, и гарантии, что получится, – никакой!

У калужан, мне кажется, любовь к театру генетическая. Причем и к развлекательному, и к экспериментальному, и к академическому. Сейчас, в данный период, я пришел к интуитивному выводу, что необходимо ставить Сирано де Бержерака и Островского.

           «Ставим не очередной, а единственный»

 — Расскажите, а как вы, лично, отбираете пьесы для постановки?

— Я вам признаюсь, большинство произведений в жанре «драматургия» мне не нравится. При первом прочтении на меня происходящее в пьесе никогда не производит впечатления убедительности, скорее, наоборот. Это относится даже к таким великим людям, как Чехов.

Когда я читаю пьесу, мне с первого же слова хочется закричать: «Не верю!» Пьесы я вообще читаю с большим трудом. Пьеса начинает жить только тогда, когда что-то, какой-то ее элемент мне вдруг становится небезразличен. Тогда я становлюсь одержимым.

Потом, я всегда хочу, чтобы спектакль был не очередным, а единственным. Ведь это то, чему посвящаю себя всего целиком на ближайшие полгода. А прожитые дни безвозвратны. Это важно – чему ты посвящаешь свою жизнь и во что ты втравливаешь людей, которые идут за тобой.

Иногда я просыпаюсь ночью и думаю: чему я отдаю свою жизнь? Все мы очень многое упускаем, занимаясь только своей профессией. Но, даже когда я отдыхаю, мои мысли остаются с театром — не потому, что я главный режиссер. Просто я так устроен.

 

14.12.2014
Просмотров (704)


Зарегистрированный
Анонимно